Ян Край. Пустая намотка. Глава 24. Начисто

Киру разбудил запах, а не гонг.
Он тянул из-под двери — сладкий, с горчинкой, — и она проснулась прежде, чем узнала его. Так горит лента: сладко и мёртво, как палёный сахар. Прядильни горят в полдень, когда во всех натяжителях полно намотки. Утром горят не прядильни.
Она села на топчан и взялась за рубашку. В коридоре уже топали: дежурный знал, чей это запах.
— Дом эха, — сказал он с порога. — Средний ярус. Горит с рассвета.
— Кто на заставе?
— Кром. Наряд там с пяти. Тушить нечем: ближний бак сухой, гоняли на второй ярус.
— Люди?
— Хозяйки нет. Девочек шестеро, все на мостках. Никуда не идут.
Кира застегнулась до последней пуговицы и поглядела на часы: начало шестого. Дежурный разбудил её не первым: сперва он послал наряд и записал время в книгу. Так и должно быть.
Вниз она пошла с четырьмя рубашками. Между ярусами пахло дымом и мокрой верёвкой; вода под мостками стояла чёрная и гладкая. У Дома эха сходились доски трёх ярусов, и на них уже стояли — с вёдрами, с баграми, с пустыми руками. Ближе десяти шагов не подходил никто. К Дому эха не бегут: у него не соседи, у него должники.

Кром встретил её у сходней — старый, сухой, с фонарём на локте, хотя рассвело.
— В зале никого, — сказал он. — Хозяйки нет, ушла водой, пока наряд подходил. Девочки целы.
— Книга?
— Книги нет. — Кром помолчал. — Хозяйка без книги не уходит.
Шесть девочек сидели на мостках, завёрнутые в парусину. Младшая держала ложку, будто всё ещё несла её из кухни. От зала осталась чёрная коробка с провалившейся крышей; из-под завалов шёл пар, и в лужах лежали обрывки ленты — мягкие, чёрные, не тонули.
Кира велела отвести девочек в казарму, накормить и записать. Старшая — рябая, с обожжённой бровью — спросила не про хозяйку:
— А закладные?
Кира не ответила. Про закладные Дома — кто кому сколько и кто за кого отвечает — ей ещё предстояло узнать, и не сегодня.
Его вытащили за плечи и положили на доски, у самого края, лицом вверх. Мужчина в шёлке; шёлк обгорел до дыр, но видно было, что дорогой, шитый. На голове у него сидел латунный обруч. В описях Службы такие звали оголовьем: латунь, войлок по подкладке, зажимы по вискам. Зажимы запеклись, и Кира, присев, разглядела под ними тёмное.
Она узнала его не сразу. Видела она его один раз, в зале Палаты, на возвышении: мягкий человек в тяжёлой мантии, у которого всё время выступал пот. Здесь пот на нём высох.
Кира стояла над телом и считала. Наместник. Мёртвый Наместник в заведении на среднем ярусе, в чужой кабинке, в оголовье, с запёкшимися зажимами. Она знала, чем это станет для города, раньше, чем Аккерман успел напечатать: закрытые мосты, обходы по кабинкам, облавы на вольных — и все старые долги, которые спишут на Службу.
— Накрыть, — сказала она.
— Капитан...
— Накрыть. И ни слова внизу.
Молодой рубашка у неё за спиной всё-таки сказал, тихо, не ей:
— Собаке — собачья смерть.
Кира обернулась.
— Ты ничего не сказал. Запомни это: ничего.
Рубашка сглотнул. Остальные молчали — и молчали не так, как месяц назад. Тогда это была Служба, у которой убили капитана. Теперь — Служба, которой ничего не жалко.
К обеду всё равно узнают. Но пока это час — это час.
Дальняя кабинка выгорела до досок, и стало видно, как всё устроено: кресло, стойка, машина у стены. Кресло стояло не на месте: оно отъехало и упёрлось в стойку, будто сидевший в нём тянулся назад. На стойке, в саже, лежала косточка — круглая, светлая, целая. Кира посмотрела на неё и не тронула.
В гнезде, куда садят предохранитель, было пусто и выметено. На полу у лапы натяжителя лежала латунная шпилька, гнутая и короткая. Кира подняла её двумя пальцами и сжала в кулаке.
Машину она знала по описи. Покуда натяг в меру, предохранитель стоит; пойдёт выше — расплавится, оборвёт цепь, и читающего выбросит. Предохранитель садят за тем, чтобы человек остался цел. Шпильку садят за тем, чтобы он не остался.
Об этом она не сказала никому. Шпилька легла в карман и оттянула его.
На оси висела обгорелая катушка на остатке шнура: в этой кабинке писали.
Кром сказал ей ещё об одном человеке, когда она уже шла к сходням:
— У мостков сидит. Мокрый, рука обожжена. Стоит с ночи, никуда не идёт, в воду не лезет. Двое тянули — не пошёл.
Он сидел на нижней доске, свесив ноги, и смотрел не на огонь, а в воду. Молодой, обгорелый по локоть; вода вокруг него была в саже.
— Как тебя звать? — спросила Кира.
Он подумал и сказал:
— Скажите, какая была жена.
— Чья?
— Моя. — Он поднял глаза. — Я лица не помню.
— А имя своё помнишь?
Он молчал, и по лицу было видно, что он не выбирает, а ищет — как ищут в пустом кармане.
— Весной у нас была свадьба, — сказал он наконец. — Больше про неё ничего не скажу.
Его увели в клеть. Кира шла сзади и смотрела ему в спину. Он не оглядывался.
Канцелярист Палаты приехал с двумя людьми и с холстиной. Тело накрыли и унесли; оголовье он снял сам, обернул в мешковину и уложил в ящик. Кира подписала опись и заметила, что оголовья в описи нет.
— Министр просит вас наверх, — сказал канцелярист. — Сейчас же.
По дороге наверх Кира не считала ступеней. Она думала о косточке на стойке.
В кабинете у Аккермана было прохладно. Министр сидел за столом и раскладывал листы на четыре стопки — все ровно, по краю.
— Вы опознали, — сказал он, не поднимая головы.
— Опознала.
— Тогда сядьте и не перебивайте. Через час эти листы пойдут по ярусам, и того, что вы успеете сказать, там уже не будет.
Кира села.
— Наместник выехал затемно, низом, — сказал Аккерман. — Смотреть пристани. Он любил город.
— Он ни разу не спускался ниже третьего яруса.
— «Любил» уже напечатано, — сказал Аккерман и подровнял стопку. — Оно стоит в четырёх бумагах. Вам будет легче, если вы перестанете его опровергать.
— На стойке в кабинке была косточка, — сказала Кира.
Аккерман поднял голову — впервые за весь разговор.
— Виноград, — сказал он и сделал пометку на листе. — Это мы напишем. Городу нужно, чтобы Наместника было жалко.
Он отложил перо.
— Убийца — безумец. У города не бывает случаев — у города бывают виновные. Мне нужно имя, Кира. Одно. Живое.
— У меня есть человек. Взят у мостков, прядильщик. Не помнит ни имени, ни жены. Памяти лишён.
— Хорошо. Безумца из низа проглотят. — Аккерман посмотрел на неё и не отвёл глаз. — Но этого мало. Я не прошу вас искать виновного. Я прошу подтвердить, что он есть.
— В ночь набата один из ваших стоял на лестнице между ярусами, — сказал он. — Капитан Яров прошёл мимо него наверх, к особняку, и ваш человек ни его не остановил, ни тревоги не поднял.
Кира молчала. Она знала, кто стоял на лестнице: Кром, который утром вытаскивал тело из чужой кабинки и не спросил, кто это.
— Имени мне не надо, — сказал Аккерман. — Оно будет в вашем протоколе. Ваш человек и безумец — и город закроет графу. Иначе я не сумею объяснить городу, зачем ему Палата.
— Это неправда.
— Это не враньё, — сказал Аккерман. — Это счёт.
Он помолчал и заговорил другим голосом — мягче:
— И ещё одно. Наместник был в Доме не один. С ним была вещь из литейной. Клеймо ММ-7.
— Откуда клеймо?
— В Палате есть список бирок, — сказал Аккерман. — По списку и нашли. Вы удивитесь, сколько имущества теряет Меркурий-Мнемоник в нашем городе.
Он подал ей лист. В листе стояли номер, клеймо и одно слово: найти.
— Вещь не может убить. У вещи нет воли, это закон, и закон хороший: он держит город. Значит, убил человек. Найдёте вещь — найдёте человека. Вещь вернёте владельцу, тихо: Меркурий-Мнемоник не любит, когда его имущество гуляет по ярусам без бирки.
— А если не найду?
— Найдёте. Хозяйка Дома ушла с книгой. Книгу мне тоже принесите: счета заведения — это счета города.
Кира сложила лист вдвое и убрала в карман, к шпильке.
У двери он сказал ей в спину:
— Литейная подтвердила перемотку вашему брату. На год. Палата подписала.
Кира остановилась.
— Мы помним тех, кто умеет ждать, — сказал Аккерман.
Вечером в казарму приходил человек Палаты — за книгой дежурств, за той ночью, когда бил набат. Лист вырезали по линейке и увезли. Рубашки стояли вокруг стола и смотрели на дыру в книге.
Кром пришёл к ней сам, перед сменой.
— Капитан. В ту ночь я стоял на лестнице.
— Я знаю.
— Он шёл наверх. Я сказал: не ходите. Он пошёл. Я тревоги не поднял и пошёл домой спать. — Кром говорил без запинки, будто читал опись. — Пишите меня. Я старый, у меня никого, и я устал сторожить эту ночь.
— Нет, — сказала Кира.
— Они придут сами, — сказал Кром. — Раньше спрашивали. Теперь не спросят.
Дома Тимо ждал её с чаем. Гонг он слышал, дым видел с крыши, и новость у него была уже своя — неточная.
— Говорят, Наместника убили, — сказал он, ставя перед ней чашку. — И что в Доме эха. Это правда?
— Правда.
— Ты теперь капитан. — Он сказал это не вопросом: проверил, как звучит. Потом сел напротив: — Я помню, что ты не любишь сладкий. Я не стал класть.
Кира взяла чашку. Сахар он не положил, как она и любила. За такую точность Палата и выписывает литейной бумагу: год перемотки, высшая категория, новая лента.
Она пила и молчала, и Тимо молчал рядом, и оба считали одно и то же: ясности в нём столько, сколько оплачено.
Потом он спросил:
— Кто теперь будет Наместником?
— Не знаю, — сказала Кира, и это было первое правдивое слово за день.
К вечеру нашлось и имя. Из третьей прядильни пришла мастерица, поглядела на него через решётку и заплакала. Игнат, третий год у них, жену схоронил весной, а после похорон начал терять.
Кира вошла в клеть. Игнат сидел на полу и смотрел на лампу.
— Тебя зовут Игнат.
Он кивнул — имя было чужое, но подошло.
— А жену как звали?
— Не знаю.
— Слушайте, что помню. — Он поднял руку и показал: смеялась и закрывала лицо ладонью, вот так, и сквозь пальцы виднелись глаза. — Запишите, пока я и это не забыл.
Кира записала. Не в казённую книгу: в казённых книгах пишут имена и убытки.
Казённый протокол она писала ночью, при лампе. Перо не сбилось ни на букву.
«Сего числа, в пятом часу, в Доме эха на среднем ярусе обнаружен мёртвым Наместник Кружаля. Убийство учинено лицом, лишившимся памяти от жары, — прядильщиком третьей прядильни Игнатом, взятым на месте. Дело передано Палате».
Слов «при попытке скрыться» она не написала: пусть их приписывают своей рукой.
Ложь легла без помарок. Помарку ещё можно было бы списать на руку; тут списывать было не на что.
На своём листе она записала другое: гнутая шпилька в гнезде, где должен сидеть предохранитель; косточка на стойке; оголовье, которого нет в описи; вещь из литейной с клеймом ММ-7, которую надо найти и вернуть — тихо; и женщина, которая смеялась и закрывала лицо рукой.
Вещь не может убить. Машина — может. Это она записала последней строкой.
Лист лёг в нижний ящик, под карту Ярова. Кира задула лампу и села в темноте.
В казённом протоколе стояло одно имя. Второго, которое просила Палата, в нём не было, и завтра об этом спросят.
А потом надо было найти вещь, у которой вместо имени стояло клеймо.

Конец двадцать пятой главы.

Канал в тг: https://t.me/kotpiligrimart
Мой профиль в Cara: https://cara.app/catbundy

В запретной соцсети можно найти меня по Нику Catbundy

Автор: Gleam霖时